Соколов Дмитрий Васильевич (03.02.1899, с. Путятино Рязанская губерния - 09.01.1944, с. Петрово Ряжский район), священник. В 1910-1914 учащийся Сапожковского Духовного училища. Окончил Рязанскую духовную семинарию (1917) . Служил в армии. С 1922 дьякон с. Петрово Ряжского уезда С 1929 священник. В 1937 “за проведение контрреволюционной деятельности и распространение гнусной клеветы на советскую власть” был приговорён к 8 годам исправительно-трудовых лагерей и отправлен в Карело-Финскую АССР на лесозаготовки. Позже отбывал срок в Архангельской области недалеко от ст. Ерцево. Был отпущен в конце 1943. Умер в 1944. Похоронен в с. Петрово. Реабилитирован в 1989 посмертно. Жена Надежда Яковлевна Михайлова (1900-12.9.1940, с. Петрово Ряжский р.), дочь дьякона. Окончила Рязанское Епархиальное училище. После замужества работала в Петровской школе учителем. Дети: Антонина (1925-?), Юлия (1927-?), Фаина (1930-?), Евгений (1935-?).
Источники и литература: Архив УФСБ РФ по Рязанской области. Д.9016. ЛЛ. 3,10,16.; Мокроусов О.Ю. Возвращение из прошлого // Ряжские вести. – Ряжск, 2002. - № 7.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ПРОШЛОГО
Ни скорбь, ни теснота, ни гонения,
ни голод, ни нагота, ни опасность,
ни меч… не могли отлучить их от
от любви Божией во Христе Иисусе.
(Рим. 8.35-39.).
Морозной ночью 1943 года в тюремном бараке на необструганных грубых нарах сидели два человека: грязные, оборванные, обмороженные холодными северными ветрами. Один молодой, совсем парнишка, другой постарше, с глубокими морщинами на лице, большой окладистой бородой. Совсем окоченев, они крутили цигарку. Хоть курить в бараке было запрещено, но разве ж удержишься. “Скажи отец, откуда ты, как здесь оказался? Неужто и впрямь враг народа?” “Какой там враг! Священник я, родом с Рязаньщины. А враг я или нет, так уж и сам не знаю”. “Вот ты, батя, священник, а скажи мне, почему в жизни так у тебя случилось, что оказался ты здесь? Видно твой Бог забыл тебя совсем”. “Забыл говоришь. Да нет, забыл он тех, кто меня сюда упрятал, потому и разума у них нет, творят что хотят. А я через такое прошёл, а совесть и душу не продал. Так что Бог то со мной здесь” - и он показал куда-то в грудь. “Жизнь моя,” - продолжал священник, - “была и трудна и легка, но жалиться не буду, расскажу, а ты суди сам. Зовут меня Дмитрий Соколов, родился в 1899 году в селе Путятино Рязанской губернии. Батю моего, царствия ему небесного, звали Василием. Держал он торговую лавку в Рязани, тем и жили. Семья была большая, да всех жизнь пораскидала, теперь уж и не знаю где кто, живы али нет. Я ещё в юности загадал, когда война с немцами началась, коль удастся её, проклятущую, избежать, пойду учиться на священника. Вот так и окончил я Духовную семинарию в Рязани. Лихие были времена, но вместе с бедой радость рядышком ходила. Вот тогда-то и повстречал я своё счастье, Наденькой звали. Её семья жила тогда в Ряжске на улице Астраханской. Отец Яков Иванович Михайлов служил дьяконом в Троицкой церкви. Рад он был, что дочь его за духовное лицо вышла замуж. Я к тому времени был уже дьяконом. Вот и направили меня служить в Никольскую церковь села Петрово. Шёл 1920 год. Угрюмым мне тогда показалось село. Люди невесёлые, задавленные какие-то. Да и чему удивляться – шла война, война пострашней чем с немцами, воевали-то сами с собой. Определили нам тогда избёнку двухоконную с соломенной крышей, какой ни есть, а дом. Стали потихоньку мы обживаться. Наденька пошла работать в школу учителем. Целый год мы промаялись, с хлеба на воду перебиваясь. Ох и тяжёлое время выпало. Люди помирали в селе как мухи: кто от голода, кто от тифа али от другой какой хвори. В это время по всему уезду шло изъятие церковных ценностей. С ужасом ждали мы, когда до нас дойдёт беда страшная. Веками хранил народ петровский богатство да убранство церкви своей Никольской. Даже в самые лютые времена и мысли не было чтобы продать их. В один из дней с города приехал уполномоченный по изъятию церковных ценностей. Вёл он себя нагло и грубо. За то и поплатился: побили его мужики сильно. Ну, теперь жди беды. Так и случилось. Мужики выставили ночной дозор. Решили, что всем народом будем отстаивать храм наш. Наутро в селе забили в набат. Весь народ побежал к церкви и стар и млад, из всех окрестных деревень. Народу тьма, тысячи на три. Из города приехало три человека: начальник и два милиционера. Начался митинг у школы. Начальник начал рассказывать о голоде в Поволжье, о международном положении, приплёл Петра I, который дескать, колокола на пушки переплавлял. Народу всё нипочём. Не отдадим и всё. Много раз голосовали, избирали, да так и ни к чему не пришли. Упёртый народ русский, когда правду за собой видит. А ближе к вечеру приехал отряд милиционеров, человек на 20 с пулемётом. Выставили тачанку напротив толпы, которая загораживала вход в церковь. Начальник крикнул: “После третьего сигнала, если не уйдёте, будем стрелять!” Всё в душе от слов таких у меня перевернулось. Неужто и впрямь стрельбу по людям невинным откроют. И страшней минуты в жизни у меня не было. Как громом грянули выстрелы. Толпа вся сжалась, бабы и дети врассыпную. Отбежали в сторону и назад, голосят истошно: “Умрём за Святую веру!” Много я на веку видел, но тех лиц не забуду. Светлые ясные глаза людей, готовых умереть. За что, спросишь ты? А я и сам ответить не могу до сих пор. Тогда Господь отвёл смертоубийство. Но золото и серебро всё ж изъяли килограммов на восемь. Где оно теперь, кто скажет?”
Скрипнули соседние нары, с них привстал человек. “Эх, батя, слышал я твой рассказ. Вот и выходит, что лихих дней в жизни у тебя больше, и вопросов больше, чем на них ответов”. “Так то оно так, на то она и жизнь, чтобы вопросы самому себе беспрестанно задавать. А ответ он всегда найдётся. А вот о том, что жизнь у меня лиходейка, то с тобой не соглашусь. Разве не счастье для меня было когда дети мои народились, когда первый раз слова разумные говорить начали, когда проказили. И делу я своему служил исправно, да как мог в смутное время души людские залечивал. Вот она и радость была в душе, радость и надежда.
В нашей Петровской церкви главный колокол весил 152 пуда. Он ещё в 1913 году треснул. С тех пор звук был у него дребезжащий, как будто простуженный. И вот порешили мы всем приходом собрать средства, да и отлить новый колокол. Было это в 1929 году. Эх, мужики, как же тяжело было на это решиться. По округе церкви начали закрывать, а народ в Петрово своё слово сказал: “Быть новому колоколу”. Со всего села сбор средств начался. Несли и медь и серебро. И народ тогда вопросов не задавал для чего это нужно. Ему радость была нужна, радость и надежда. Отливал колокол, специально приглашённый мастер прямо за селом, на берегу речки Молодки. Одних дров кубов шесть сожгли. Колокол в 500 кг. весь сиял на солнце, был украшен отлитыми иконами. На такую красоту глаз смотрел и радовался. Собрались мужики-силачи, на канатах на колокольню колокол поместили. И вот он, первый звук нового колокола. Люд ликует, радость неописуемая. Нам тогда не простили своевольства. Почти сразу же был арестован и сослан на север наш священник, отец Алексей. С этого времени я и был рукоположен в священники. Проходили годы. И с каждым днем всё труднее и труднее становилось всем верующим прихожанам. К 1938 году почти все церкви в районе и городе были закрыты и порушены. Народ весь был напуган, потому и против уже никто, ничего сказать не смел. Дошло дело и до нас. Навечно останутся во мне те горькие чувства, которые переполняли всё моё существо, когда с колокольни начали сбрасывать колокола. Народ было вступился, да куда там: конная милиция нагайками оттеснила толпу в сторону. А большой колокол как бы в насмешку власти упал и не разбился. Его стали бить кувалдами. А он гудит, да и только, всё целёхонек. И вот тогда наступило самое страшное. Из толпы вышел “доброволец”, местный мужик Алексей Данилович и двух пудовой гирей начал наносить страшные удары. Бедный колокол: он не ожидал такого предательства, не выдержал, раскололся. Тут бабы бросились подбирать кусочки да прятать, а их вновь по спинам да головам нагайками. Сплюнул под ноги супостату церковный звонарь Игумнов Василий Тимофеевич, да в сердцах крикнул: “Эх, Данилыч, ты ж только что всех нас жизни лишил, Иуда. Не проходишь ты по земле-матушке долго”. Так и вышло. Отвернулся Господь от раба Божия Алексея, помер он вскоре. Чтобы разрушить 35-ти метровую колокольню, выбили из её основания кирпичи, да вставили вместо них деревянные чурки, облили их керосином и подожгли. А народ весь рыдает, как будто с жизнью расстаётся. Господи, и за что ж такое испытание? Застонала колокольня, вскрикнула в последний раз и рухнула - подняв огромное облако пыли, которое, как бы прощаясь с прежней жизнью, прошло через всё село и осело где-то в полях. А потом ещё страшнее: как чёрные воронья налетела в церковь специальная бригада, и началось варварство. Отдирали иконы и образа со стен, выбрасывали на улицу, потом свалили всё в повозки, отвезли на скотный двор, да там и сожгли. Не пощадили и могилки, что были у церкви, всё с землёй сравняли. Не поддалось им только Святое распятие в алтаре. Даже трактором пытались стянуть его, но не сумели. После этих дней всё чаще стали меня вызывать в ГПУ. Всё тревожней становилось на душе у моей Наденьки. Виду она не подавала, только всё плакала тихонько, да ждала чего-то страшного. Ей долюшка незавидная выпала. К тому времени у нас уже четверо детишек было. Всех напои, накорми, одень. И день и ночь она работала. Вот видать и здоровье-то своё надорвала. После того как меня арестовали и сюда отправили, ей и вовсе стало невмоготу. В 1940 году моей Наденьки не стало. Остались дети наши сиротинушками. От горя такого чуть было руки на себя не наложил. Но Господь и здесь отвёл грех страшный. И живу я сейчас одной только надеждой, что вскоре прижму чад своих к себе, да на могилке Наденькиной порыдаю…”
Почти год прошёл с той морозной ночи, когда священник рассказ свой закончил. Тяжёлый год, голодный. В конце 1943 года отпустили отца Дмитрия домой…
…Поезд Москва – Куйбышев подошёл к станции Ряжск. Из вагона вышла на перрон проводница. Было холодно. Но ей непременно хотелось выйти и вдохнуть холодного, но родного воздуха. Всего в 5-верстах её родное село Петрово. Как ей хочется домой! Но нельзя, надо ехать до Москвы. А там, может, и дадут несколько дней отдохнуть. И вот тогда она точно поедет домой. Неожиданно из вокзала выбежала женщина и, подойдя к проводнице, взволнованно начала говорить: “Антонина Дмитриевна, чего же вы тут стоите, ведь ваш папа умер. Уже неделю ждут вас, не хоронят…”
Отца Дмитрия хоронили всем селом. На кладбище к Антонине Дмитриевне подошел председатель сельского Совета. “Мужайся Тоня. Ты знаешь, он ведь приехал весь изголодавшийся, одни кожа да кости. Народ как узнал, все ему старались еды принести. Может быть и отходили бы. Но когда он добирался домой и садился в вагон, был очень слабый, упал в тамбуре, а люди-то ломились в вагон, так они шли по нём, топтали…”
Вечером Тоня развернула одно из последних писем, что присылал ей отец из лагеря, развернула и прочитала письмо полное радости и надежды. “Здравствуйте дорогие мои детушки-сиротинушки. Да будет на Вас Божие благославление. Желаю Вам доброго здравия и всяка благополучия в Ваших делах. Крепко, крепко Вас целую. Дорогая дочурка Тонечка, крепись, не падай духом, ведь есть люди, которые терпят ещё большие скорби чем мы. Придёт время, да может быть оно и близко, что будем опять вместе. Я тоже невыразимо о Вас о всех соскучился и жду не дождусь счастливейшего часа свидания. Тоня надейся на лучшее будущее…”
О.Ю. Мокроусов
